Николай Конрад

 

8

Сунь-цзы устанавливает в своем трактате правила ведения войны Но он сам же говорит об исключениях, причем понятие "исключение" прилагает не к применению правила, а к самому существу правила. Например, понятие "дорога" само по себе включает в себя признак того, что по ней ходят; это составляет само содержание этого понятия. И тем не менее: "бывают дороги, по которым не идут", говорит Сунь-цзы. С такой же точки зрения "бывают армии, на которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не борются; бывают местности, из-за которых не сражаются; бывают повеления государя, которых не выполняют" (VIII, 3).

Эти знаменитые в военной литературе Дальнего Востока "пять исключений" Сунь-цзы открывают путь к центральной идее всей его стратегии.

Идея эта - действие на войне, как и во всем прочем, закона изменений и превращений.

Наличие такой идеи вскрывается во многих высказываниях Сунь-цзы. Так, вышеприведенные слова о том, что "бывают дороги, по которым не ходят" и т. д., помещаются в главе, носящей заголовок "Девять изменений". Об изменениях говорят такие слова, как "тонов не более пяти, но изменений этих пяти тонов всех и слышать невозможно" и т. д. (V, 6). Из этих и им подобных высказываний явствует, что Сунь-цзы считал, что все на свете подвержено закону изменений и что эти изменения бесконечны. Однако это положение у него дополняется существенным признаком. В том месте трактата, где говорится о высшем искусстве полководца, мы находим слова о владении им "изменениями и превращениями" (VI, 14). Это дополнение словом "превращение" меняет содержание закона изменений, указывая на то, что это - не простая смена одного другим, но превращение одного в другое.

Трактат не оставляет сомнений и в том, как Сунь-цзы понимал это превращение. У него есть слова: "Беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы" (V, 9). Как прямой смысл этих слов, так и весь ход его рассуждений в других местах свидетельствуют о том, что для него "изменение и превращение" означало переход к чему-то противоположному.

Сунь-цзы дает возможность судить и о том, как происходит это превращенис явления в свою противоположность. Говоря о "фор-ме", он заявляет: "Предел в придании своему войску формы - это достигнуть того, чтобы формы не было" (VI, 12). В этих словах заложена мысль, которую можно формулировать так: каждое явление развивается, и когда такое развитие доходит до своего предела, это явление превращается в свою противоположность.

Одно место в трактате позволяет нам раскрыть основу этого воззрения. В VI главе у него есть упоминание о "пяти элементах природы". Нам хорошо известно, о каких элементах идет речь. Это - дерево, огонь, земля, металл, вода. По древней китайской натурфилософии, это те элементы, из которых слагается все бытие; при этом не делается различия между бытием материальным и нематериальным. Эти элементы переходят друг в друга - каждый в противоположный себе, конечно, противоположный по представлениям того времени: дерево переходит в огонь, огонь - в землю, земля - в металл, металл - в воду, вода - в дерево. Этот переход воспринимался тогда как "порождение" одного элемента другим и как "преодоление" одного другим в том смысле, что переход в другой элемент означал "преодоление" природы первого.

Не подлежит сомнению, что эта натурфилософская концепция и легла в основу вышеприведенных идей Сунь-цзы. А если так, то мы по праву можем назвать его концепцию стихийно-диалектической, основанной на примитивном материализме. Такое понимание подкрепляется и отрицанием Сунь-цзы каких-либо обращений к нематериальным силам. Так, он решительно запрещает производить в армии всякие гадания; отрицает, что какие-либо сведения о противнике полководец может узнать от "богов" и "демонов" (XIII, 4). Однако эти воззрения Сунь-цзы имеют одну существенную особенность. Представление о бытии как о бесконечном процессе развития с переходом от одного явления или состояния в ему противоположное сопровождается представлением о том, что это развитие и переход носят характер круговорота. Идея круговорота выражена у Сунь-цзы в таких словах, Как кончаются и снова начинаются - таковы солнце и луна; умирают и снова нарождаются - таковы времена года" (V, 6). Несколько ниже он прямо говорит о круговращении: "Правильный бой и маневр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца" (V, 6).

Такая же идея круговорота присутствует и в учении о "пяти элементах", или о "пяти стихиях"; и там, как это мы знаем, предполагается круговорот этих стихий: дерево порождает огонь, огонь - землю, земля - металл, металл - воду, вода - дерево; и снова: дерево - огонь и т. д. Следы этого представления можно увидеть в словах Сунь-цзы о том, что "среди пяти элементов природы нет неизменно побеждающего", т.е. первый "побеждает" второй, но сам "побеждается" третьим, третий - четвертым, четвертый - пятым; пятый же - снова "побеждается" первым и т. д.

Такое представление о "круговороте" должно быть признано характерной чертой философских воззрений Сунь-цзы. В свете этой общей философской концепции Сунь-цзы рассматривает все основные понятия своей стратегии, а именно: понятие сторон, их целей, состояния, действия. Он считает, что природа каждого из этих явлений сложна, противоречива и в войне происходит именно ее раскрытие.

С точки зрения стратегии воюющие стороны для Сунь-цзы не являются тем, что обычно называют "я" и "противник". Эти названия и обозначаемые ими понятия, по мнению Сунь-цзы, не стратегические. Названия воюющих сторон с точки зрения стратегии будут "хозяин" и "гость".

Сунь-цзы берет эти слова потому, что именно они, как он думает, определяют соотношение сторон на поле сражения, соотношение чисто стратегическое. Прежде всего, слово "хозяин" прилагается к той стороне, на чьей территории ведется война: оно будет означать "хозяин территории", противник же его, вторгшийся к нему, будет пришелец, "гость" (XI, 20). Но это лишь первое, элементарное значение этих терминов. Основное значение их - это положение, которое занимает каждая сторона в борьбе: тот, кто руководит борьбой, кому принадлежит стратегическая инициатива, является "хозяином", кто принужден принимать то, что ему предлагает противник, есть "гость". Поэтому Сунь-цзы не раз называет искусного полководца "хозяином победы" (ХIII, 2). Термины "хозяин" и "гость" распространяются и на каждое отдельное проявление борьбы: в любом сражении одна сторона неизбежно оказывается "хозяином", другая "гостем". Точно гак же и н области стратегического расположения занимаемых позиции и т.д.

Но "хозяин" и "гость" понятия противоположные. А коль скоро так, они подлежат действию общего закона изменений и превращений. Поэтому "хозяин" в определенных условиях может превратиться в "гостя", и наоборот. Борьба, с этой стороны, есть своеобразное развитие диалектики соотношения "хозяин - гость".

Следующее понятие, могущее быть также оцененным с точки зрения стратегии, это цель воюющих сторон. Как было сказано выше, цель всех действий на войне Сунь-цзы определяет словом "выгода". Но это название достаточно для характеристики цели борьбы только в приложении к одной стороне. Совершенно естественно, что в борьбе всякая выгода для себя является вредом для противника. Поэтому цель войны наиболее точно обозначается одним составным словом: "выгода-вред" двойной состав которого отражает двойственную природу этой цели. Поэтому Сунь-цзы всюду наряду с выгодой говорит и о вреде.

Но это лишь первое, наиболее элементарное раскрытие соотношения двух противоположных понятий выгоды и вреда. Несомненно, что война в целом и каждое действие на войне, каждая операция содержат в себе элементы выгоды и вреда для каждой стороны, причем не только потенциально, ибо каждая операция может принести или то, или другое, но и реально, так как война всегда в какой-то мере означает и то и другое. Поэтому Сунь-цзы и требует от полководца, чтобы тот понимал до конца и всю выгоду от войны, и весь вред от войны (II, 6). "Понимать до конца" - это значит понимать, что в каждой выгоде есть свой вред, и наоборот.

Третье основное понятие стратегии - состояние воюющих сторон. Это понятие, сформулированное со стратегической точки зрения, раскрывается в понятиях "полноты" и "пустоты". Выше уже было объяснено, что под этими словами подразумевается, с одной стороны, полнота всех качеств, нужных для войны, отсутствие каких-либо уязвимых пунктов, с другой - именно наличие этих пунктов. Но Со-рай хорошо раскрывает соотношение этих двух понятий - точно в духе Сунь-цзы:

"Полнота и пустота так меняются, так переходят друг в друга, что между ними нельзя просунуть даже тончайшего волоска. То, что До сих пор было полнотой, вдруг меняется и становится пустотой: то, что до сих пор было пустотой, вдруг меняется и становится полнотой. Как нет раз навсегда установленной полноты, так нет и раз навсегда установленной пустоты" (Сорай, цит. соч., стр. 63). А "полнотой" и "пустотой" определяется состояние как одной, так и другой воюющей стороны с точки зрения степени полноты боевой подготовки, боевой мощи.

Следующее понятие стратегии касается действий враждующих сторон. Этих действий два: наступление и оборона.

В IV главе трактата с достаточной ясностью раскрывается природа этих двух понятий. Сунь-цзы, как было указано выше, устанавливает сам два положения: собственной непобедимости и возможности победить. Первое положение Сунь-цзы соединяет с понятием обороны, второе - с понятием наступления.

При такой формулировке в каждом положении заключены и признак слабости, и признак силы. Положение обороны есть положение силы, поскольку это есть то положение, при котором противник не может меня победить. Но в то же время оно есть признак слабости, поскольку в таком положении я не могу победить противника. Точно так же обстоит и с положением наступления. Оно характеризуется Сунь-цзы как такое состояние, в котором я могу победить противника. Но как было объяснено выше, Сунь-цзы полагает, что возможность победить, присущая мне, реализуется не одним мной, а и противником, который должен сделать возможным свое поражение. Поэтому в наступлении есть своя сила - возможность победы, и своя слабость - известная зависимость этой победы от состояния противника. Таким образом, природа и того и другого явления опять-таки диалектична.

Но этим не исчерпывается диалектика этих двух явлений. Они сами по себе стоят в диалектическом отношении друг к другу. Такое отношение хорошо раскрывается в "Диалогах" Ли Вэй-гуна. Один из собеседников - танский император Тай-цзун - обращает внимание на слова Сунь-цзы: "у того, кто умеет нападать, противник не знает, где ему обороняться; у того, кто умеет обороняться, противник не знает, где ему нападать" (VI, 4). Тай-цзун при этом замечает: "Сунь-цзы ведь не говорит "появляется противник и нападает на меня, и я тоже нападаю на него" или "если я обороняюсь, то и противник обороняется"". Наступление и оборона у него равны друг другу". При этом Тай-цзун спрашивает: "Наступление и оборона, ведь это, по сути дела, одно и то же, не так ли?" После ряда рассуждений, н которых принимают участие оба собеседника, Ли Вэй-гун даст окончательную формулу внутреннего соотношения обороны и наступления: "Наступление есть механизм обороны, оборона-орудие наступления. Если наступать, не обороняясь, и не обороняться, наступая, это значит не только считать эти два действия разными вещами, но и видеть в них два различных действия по существу. Такие люди языком могут сколько угодно твердить о Сунь-цзы и об У-цзы, но умом не понимают их глубины. Учение о единстве наступления и обороны... кто может понять, что оно именно таково?" ("Ли Вэй-гун вэньдуй", ч. II, стр. 54-56).

Такова, по Ли Вэй-гуну, природа наступления и обороны как двух понятий стратегии. Таким образом, с точки зрения Сунь-цзы, все четыре основных понятия стратегии - хозяина и гостя, выгоды и вреда, полноты и пустоты, наступления и обороны - обладают диалектической природой, раскрывающейся в процессе борьбы.

Таков закон изменений и превращений, отраженный в самом содержании войны. Однако Сунь-цзы далек от мысли, что полководец, знающий этот закон и понимающий природу явлений, с которыми имеет дело, может и должен ограничиться только одним наблюдением и констатированием факта. Сунь-цзы допускает вмешательство в этот процесс изменений и превращений, более того - овладение им. И в этом смысле Сунь-цзы уже более оригинален: именно в его трактате ярче, чем в каком-либо другом древнем памятнике китайской мысли, дана теория овладения процессом изменений и превращений.

Прежде всего Сунь-цзы требует знания "изменений". Так, например, говоря о местности и устанавливая девять стратегических видов местности, он говорит: "Изменения в девяти видах местности... все это нужно понять" (XI, 19). Однако такое знание не может и не должно быть пассивным; оно должно иметь свою направленность, свою целеустремленность: полководец должен познавать процесс изменений, чтобы обнаруживать в нем то, что ему может быть выгодно. И тогда это знание уже само по себе составит большую силу. "Полководец, постигший, что есть выгодного в "Девяти изменениях" (т. е. во всех бесконечных изменениях. - Н.К), знает, как вести войну. Полководец, не постигший, что есть выгодного в "Девяти изменениях", не может овладеть выгодами местности, даже зная форму местности. Когда при управлении войсками он не знает искусства "Девяти изменений", он не может овладеть умением пользоваться людьми, даже зная "Пять выгод" (VIII, 4).

Но все же это - не последнее. Последнее - это овладение процессом изменений и превращений, господство над ним и обращение его на службу себе. Что это значит, какую силу это дает в руки полководца, можно понять, вспомнив только, что процесс изменений и превращений для китайца того времени есть не что иное, как мировой процесс, содержание всего бытия. Как же назвать человека, полководца, который этим процессом умеет владеть, его направлять, умеет поставлять его себе на службу? "Кто умеет в зависимости от противника владеть изменениями и превращениями и одерживать победу, тот называется божеством" (VI, 14).

 

9

Как уже было сказано, Сунь-цзы всегда остается верен своему основному убеждению: лучше одерживать победу не воюя, чем воюя. "Тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию не сражаясь; берет чужие крепости не осаждая; сокрушает чужое государство не держа своего войска долго. Он обязательно сохраняет все в целости и этим оспаривает власть в Поднебесной" (III, 3). Возможно ли это? Сунь-цзы убежден, что возможно, и указывает, каким способом такая победа достигается: "Можно, не притупляя оружия, иметь выгоду: это и есть правило стратегического нападения" (III, 3)*.

*Употребляем здесь слово "стратегический" в широком его значении, охватывающем все элементы подготовки и ведения войны - политические, экономические и специально военные. В данном случае разумеется все, кроме непосредственно боевых действий.

Сунь-цзы не развивает специально этого правила. Очевидно, он считает это понятным из всех его рассуждений. В самой общей формулировке оно сводится к следующему: нужно поставить противника в такое положение, при котором он увидел бы, что борьба бесполезна и что ему остается только одно - капитулировать. Сунь-цзы полагает, что, если полководец владеет стратегическим искусством, т. е. понимает в совершенстве процесс изменений и превращений на войне и умеет им распоряжаться, в этом нет ничего невозможного.

Стратегическое нападение состоит из умелого действия той категорией, о которой была речь выше: формой.

Форма, как было объяснено выше, - это общее состояние армии, ее потенциальная мощь. Она представляет собой производное от "полноты" и "пустоты"; она зависит от соотношения сильных и слабых сторон. Поэтому оперирование формой есть, по сути дела, оперирование сильными и слабыми сторонами. Сунь-цзы требует, чтобы эта форма была нераспознаваемой для противника, т. е. чтобы от него были скрыты все мои потенции. "Поэтому предел в придании своему войску формы - это достигнуть того, чтобы этой формы не было", - говорит Сунь-цзы. "Когда формы нет, даже глубоко проникший лазутчик не сможет что-либо подглядеть, даже мудрец не сможет о чем-либо судить" (VI, 12). Следовательно, моя истинная форма должна быть от противника скрыта; ему должна быть видима только та форма, кото-рую я хочу ему показать. И тогда эта демонстрируемая ему моя форма становится орудием в моих руках, орудием стратегического - в широком смысле этого слова - нападения.

Сунь-цзы считает, что перевес сил, особенно когда он достигает определенных размеров, имеет решающее значение. Если обладать десятикратным превосходством в силах, следует только произвести окружение противника, и он должен будет капитулировать (III, 4). Это есть пример победы без сражения. Но можно достигнуть того же результата и оперируя "формой": "Если я покажу противнику какую-либо форму, а сам этой формы не буду иметь, я сохраню цельность, а противник разделится на части. Сохраняя цельность, я буду составлять единицу; разделившись на части, противник будет составлять десять. Тогда я своими десятью нападу на его единицу... У того, кто умеет массой ударить на немногих, таких, кто с ним сражается, мало, и их легко победить" (VI, 7). Смысл этого маневра понятен: будучи равным противнику по силам, можно добиться десятикратного превосходства над ним, заставив его разделиться на десять частей; сделать же это можно, показав ему (конечно, ложно) нужную форму, т. е. такое свое состояние, которое заставило бы его это разделение произвести. Сунь-цзы уверен в безошибочном действии этого маневра; надо только уметь показать нужную форму. "Когда тот, кто умеет заставить противника двигаться, показывает ему форму, противник обязательно идет за ним" (V, 10). Управлять действиями про-тивника в этом смысле, т. е. с тем чтобы поставить его в положение неизбежной капитуляции, можно; для этого есть различные средства. "Когда противнику что-либо дают, он обязательно берет; выгодой за-ставляют его двигаться, а встречают его неожиданностью" (V, 10).

Последние слова бросают свет на другое орудие, стратегического нападения: действие выгодой и вредом. Выгода и вред, как было объяснено выше являются двойной целью каждой воюющей стороны. Цель всех действий каждой стороны - добиться выгоды для себя, вреда для противника Поэтому управлять действиями противника так, чтобы он попал в положение, из которого нет другого выхода, кроме капитуляции можно, воздействуя на него выгодой, вернее - приманкой ложной или временной выгоды. Создавая же угрозу ему, ставя ему препятствия, т.е., по терминологии Сунь-цзы, действуя "вредом", также можно привести его в такое положение. "Уметь заставить противника самого прийти - это значит заманить его выгодой; уметь не дать противнику пройти - это значит сдержать его вредом" (VI, 2).

Орудиями стратегической борьбы могут быть и такие действия, как наступление и оборона. Сунь-цзы говорит, что, комбинируя наступление и оборону, нужно добиваться того, чтобы противник не знал, где он будет со мной сражаться; "а раз он этого не знает, у него много мест, где он должен быть наготове. Если же таких мест, где он должен быть наготове, много, тех, кто со мной сражается, мало. Поэтому, если он будет наготове спереди, у него будет мало сил сзади; если он будет наготове сзади, у него будет мало сил спереди; если он будет наготове слева, у него будет мало сил справа; если он будет наготове справа, у него будет мало сил слева. Не может не быть мало сил у того, у кого нет места, где он должен быть наготове. Мало сил у того, кто должен быть всюду наготове, много сил у того, кто вынуждает другого быть всюду наготове* (VI, 8). Когда же получается такое соотношение сил, как это выражено в последних словах, по мнению Сунь-цзы, признающего в известной стратегической обстановке перевес в силах решающим фактором победы, результат, т. е. почти верная капитуляция противника, обеспечен. Таким образом, все основные понятия стратегии, не только полнота и пустота, но и выгода и вред, наступление и оборона, могут в руках искусного полководца послужить орудием стратегического наступления, т. е. орудием достижения почти бескровной победы.

Однако Сунь-цзы хорошо понимает, что далеко не всегда можно добиться желаемого результата только такими средствами. Надо полагать, что опыт истории и в его время с наглядностью свидетельствовал, что добиваются победы главным образом именно ведя бой поэтому он столь же много, вернее - гораздо больше, говорит и о действительной войне, о ведении военных действий.

 

10

Первое и основное правило стратегии войны Сунь-цзы определяет следующими словами: "Тот, кто хорошо сражается, управляет противником и не дает ему управлять собой" (VI, 1). Нетрудно понять, что в этом изречении содержится требование сохранения в своих руках всей полноты инициативы.

Второй способ управления действиями противника - овладеть тем, что ему дорого: "Захвати первым то, что ему дорого. Если захватишь, он будет послушен тебе" (XI, 5), т.е. будет невольно делать то, что ему хотят навязать. Сунь-цзы сам не объясняет, что следует понимать под словами "то, что ему дорого". Одни комментаторы считают, что в данном случае речь идет о выгодной позиции, другие - о родных местах противника и т. п. Возможно, что Сунь-цзы нарочно оставляет эти слова без уточнения, так как понятие "дорогого" может быть самым различным в зависимости от обстановки и условий борьбы.

Близко к этому способу действий подходит рекомендуемый Сунь-цзы прием "нападения на то, что противник не может не защищать". "Если я хочу дать бой, пусть противник и возводит высокие редуты, роет глубокие рвы, все равно он не сможет не вступить со мной в бой. Это потому, что я нападаю на то место, которое он непременно должен спасать". Тут же Сунь-цзы продолжает: "Если я не хочу вступать в бой, пусть я только займу место и стану его оборонять, все равно противник не сможет вступить со мной в бой. Это потому, что я отвращаю его от того пути, куда он идет" (VI, 6). Вероятно, здесь идет речь о стратегическом маневрировании, вынуждающем противника к тем или иным действиям.

Хорошим средством управлять действиями противника Сунь-цзы считает, как было объяснено выше, умелое применение тактики "выгоды-вреда", т. е. завлечения, заманивания противника какой-нибудь несущественной или временной выгодой, а с другой стороны - создания ему препятствий. К тому же результату может привести и действие, являющееся для противника неожиданностью, вследствие чего он оказывается неподготовленным. Сунь-цзы советует "идти по тому пути, о котором он и не помышляет" (XI, 6). Неожиданным действием можно вызвать полную растерянность противника. "Напасть и при наверняка взять - это значит напасть на место, где он не обороняется; оборонять и при этом наверняка удержать - это значит оборонять место, на которое он не может напасть. Поэтому у того, кто умеет нападать, противник не знает, где ему обороняться; у того, кто умеет обороняться, противник не знает, где ему нападать". Сунь-цзы считает, что полководец, умеющий так действовать, является "властителем судеб противника" (VI, 4).

Таков общий закон ведения войны. На его основе устанавливается то, что можно назвать общей тактикой и тактикой частной.

В основе общей тактики лежит положение: война - это путь обмана (I, 7). Сунь-цзы подробно разъясняет, что он подразумевает под этими словами. Это есть тактическая маскировка, различные меры предосторожности, использование недостатков или ошибок противника, воздействие на него изнутри, воздействие на его психологию (I, 7). Короче говоря, он имеет в виду различные приемы военной хитрости. При этом он придает этой хитрости, или "обману", как он выражается, такое значение, что считает возможным заявить: "В войне устанавливаются на обмане" (VII, 7).

К области общей тактики относится и развиваемая Сунь-цзы теория "прямого и обходного путей". С его точки зрения, цели на войне могут быть достигнуты двумя этими путями.

При этом Сунь-цзы особое значение придает тому, что он называет "тактикой обходного пути". В этом пункте он, верный своему методу, снова устанавливает диалектическую зависимость этих двух понятий. Для Сунь-цзы в обходном пути скрывается прямой; обходный путь нередко ближе и вернее ведет к цели, чем прямой. Но "трудное в борьбе на войне - это превратить путь обходный в прямой, превратить бедствия в выгоду. Поэтому тот, кто, предпринимая движение по такому обходному пути, отвлекает противника выгодой и, выступив позже него, приходит раньше него, тот понимает тактику обходного движения" (VII, 2). Сунь-цзы очень высоко ставит эту тактику: "Кто заранее знает тактику прямого и обходного пути, тот побеждает. Это и есть закон борьбы на войне" (VII, 10).

Главнейшим условием всех действий на войне Сунь-цзы считает быстроту. Ей он придает первостепенное значение. Характеризуя быстроту, он говорит, что она должна быть подобной ветру (VII, 8). Удар должен быть нанесен "быстрее, чем достигает звук грома ушей человека, быстрее, чем блеск молнии достигает его глаз", как говорит комментатор Чэнь Хао.

Быстрота сама по себе уже представляет мощь. Бурный поток обладает такой мощью, что может нести на себе тяжелые камни. Что даег ему эту мощь? Только его быстрота (V, 7). Также и удар по противнику: если он производится с быстротой, "подобной ветру", он уже тем самым обладает сокрушительной силой.

Признавая быстроту необходимой во всех действиях на войне, Сунь-цзы особо указывает на то, что лучшим на войне является быстрое вторжение на территорию противника. Он рекомендует внимательно следить за всеми действиями противника и подстеречь удобный момент, когда тот как бы несколько приоткрывает себя. "Когда противник станет открывать и закрывать, непременно стремительно ворвись к нему" (XI, 30). Умение подстерегать малейшую оплошность противника при одновременной искусной маскировке своих собственных намерений Сунь-цзы рисует очень образно: "Сначала будь как невинная девушка - и противник откроет у себя дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц - и противник не успеет принять мер к защите" (XI, 31).

Таково содержание общей тактики Сунь-цзы. Частная тактика состоит из правил, говорящих о том, как вести бой в различных местностях в зависимости от их топографических свойств (IX, 2-5; X, 2-7) и их стратегических свойств (XI, 3, 20); как действовать в различных случаях численного соотношения сил сторон (III, 4) и т. д. Сюда же относятся и правила тактической разведки (XI, 11).

Свое учение о бое Сунь-цзы строит на теории правильного боя и маневра. Этим его понятиям старая китайская военная наука придала особо важное значение. И сам Сунь-цзы видит в этих двух элементах все содержание боя. "Действий в сражении всего только два - правильный бой и маневр", - говорит он (V, 6). Собственно говоря, каждый из этих приемов боя имеет свое специальное назначение: "Вообще в бою схватываются с противником правильным боем, побеждают же маневром". Поскольку маневр является инструментом победы, Сунь-цзы и считает возможным заявить: "Тот, кто хорошо пускает в ход маневр, безграничен, подобно Небу и Земле, неисчерпаем, подобно Хуанхэ и Янцзыцзяну" (V, 5).

Однако было бы неправильным считать, что Сунь-цзы отдает предпочтение какому-либо одному из этих приемов. Каждый из них имеет свою особую функцию, и Сунь-цзы ее определяет. Но вместе с тем он тут же указывает, что каждый из них в отдельности сам по себе еще нс может дать требуемого эффекта, т.е. победы. Нужно их сочетание: "То, что делает армию при встрече с противником непобедимой это правильный бой и маневр" (V, 3).

Но было бы неправильным ограничиваться и этим. Полководец должен понимать, что непроницаемой стены между этими двумя приемами боя нет вообще. Наоборот, их соотношение такое же диалектическое, как и всех прочих элементов стратегии и тактики. Правильный бой в известных условиях переходит в маневр, маневр - в правильный бой.

"Действий в сражении всего только два - правильный бой и маневр, но изменений в правильном бое и маневре всех и исчислить невозможно. Правильный бой и маневр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?" (V, 6). Таким образом, и в этой области боя господствует закон изменений и превращений. И как всегда, секрет победы заключается в том, чтобы этими изменениями и превращениями, этой внутренней диалектикой боя овладеть.

В "Диалогах" Ли Вэй-гуна в дополнение к высказываниям Сунь-цзы говорится следующее: полководец должен уметь, во-первых, превращать маневр в правильный бой и обратно; этим самым он будет распоряжаться самим процессом изменений и превращений. Во-вторых, он должен уметь применять эти изменения и превращения для обмана противника. Тай-цзун, в уста которого вложены эти слова, вспоминает учение Сунь-цзы о форме, о том, как пользоваться ею в борьбе с противником. Сунь-цзы учит, что следует всегда скрывать свою истинную форму и демонстрировать ложную. Это правило применяется и в отношении правильного боя и маневра. Следует "заставлять противника принимать мой правильный бой за маневр, а мой маневр заставлять принимать за правильный бой". Эти слова Тай-цзуна, хорошо укладывающиеся в русло рассуждений Сунь-цзы, могут быть признаны вполне точным разъяснением мысли самого Сунь-цзы.

Последнее, что осталось отметить в тактике Сунь-цзы, это его учение об ударе. Он требует, чтобы удар был стремительным, рассчитанным, коротким, сокрушительным. Стремительность удара он ставит в зависимость от мощи, той самой мощи, которая порождается быстротой. "То, что позволяет быстроте бурного потока нести па себе камни, есть ее мощь... У того, кто хорошо сражается, мощь - стремительна" (V, 7). Рассчитанность удара он также ставит в связь с быстротой, но в другом виде: "То, что позволяет быстроте хищной птицы поразить свою жертву, есть рассчитанность удара... У того, кто хорошо сражается... рассчитанность коротка". Таким образом, два образа рисуют надлежащий по качеству удар по противнику: бурный несущийся поток и нацеливающийся на свою жертву пернатый хищник.

Но есть одна подробность в этом учении об ударе. Сунь-цзы считает, что удар наносит не что иное, как то, что он именует "мощью" армии, т. е. ее потенциальной силой, слагающейся из ряда вышеописанных взаимодействующих элементов. Полководцу не требуется прибегать к каким-нибудь особым, внешним действиям и усилиям; ему нужно только пустить в ход мощь своей армии. "Тот, кто хорошо сражается, ищет все в мощи, а не требует всего от людей. Поэтому он умеет выбирать людей и ставит их соответственно их мощи", т.е. приводит в действие их собственную силу (V, 11). "Тот, кто ставит людей соответственно их мощи, заставляет их идти в бой так же, как катят деревья и камни. Природа деревьев и камней такова, что, когда место ровное, они лежат спокойно; когда оно покатое, они приходят в движение; когда они четырехугольны, они лежат на месте; когда они круглы, они катятся" (V, 12). "Поэтому мощь того, кто умеет заставить других идти в бой, есть мощь человека, скатывающего круглый камень с горы в тысячу саженей" (V, 13). Такой сокрушительной силой будет обладать удар той армии, у которой приведена в движение ее собственная внутренняя мощь.

Таково учение Сунь-цзы, изложенное как некая система. Несомненно, что в этой системе не все части одинаково развиты, кое-что совершенно отсутствует - даже с точки зрения военной теории Древнего Китая. Так, например, много нового мы встречаем в двух ближайших по времени трактатах по военному искусству - "У-цзы" и "Вэй Ляо-цзы" (оба относятся к IV в. до н. э.). Но ни в одном древнем сочинении по военному искусству нет той полноты и цельности, которые наличествуют в учении Сунь-цзы.

Само собой разумеется, что в этом учении отразилась историческая эпоха, в которую оно создалось.

Доктрина Сунь-цзы прежде всего явление, характерное для определенной исторической эпохи. Выяснение этой связи учения Сунь-цзы и состовляет последнюю задачу настоящего исследования. Это тем более важио, что в свете истории явственнее проступает и существо самого учения.

 

 

II. Учение Сунь-цзы и эпоха

 

11

Как уже было неоднократно указано, учение Сунь-цзы выросло в определенной исторической обстановке - в период истории Древнего Китая, которому китайская историография давно присвоила наименование эпохи "Пяти гегемонов" (У-ба). Первым из этих гегемонов все исторические версии единогласно считают циского князя Хуань-гуна (685-643); последним же, пятым гегемоном версия, идущая от Мэн-цзы, считает чуского князя Чжуан-гуна (613-590), версия, идущая отСюнь-цзы, - юэского Гоу Цзянь-вана (475-465). В зависимости от версии несколько меняется и список этих гегемонов: по версии Чжао Ци, комментатора Мэн-цзы в период Поздней Хань, это были циский Хуань-гун, сунский Сян-гун (650-637), цзиньский Вэнь-гун (636-628), циньский Му-гун (659-626), чуский Чжуан-гун; по Сюнь-цзы и согласной с ним историографии, "пятью ба" были: циский Хуань-гун, цзиньский Вэнь-гун, чуский Чжуан-гун, уский Хо Люй (514-495) и юэский Гоу Цзянь-ван (475-465). Таким образом, по первой версии, этот период продолжался в общем почти сто лет - с начала VII по начало VI столетия до н. э. По второй версии, более ранней и, как нам кажется, более правильной, он продолжался более двухсот лет - с начала VII до середины V в. Согласно Сыма Цяню, Сунь-цзы находился на службе в княжестве У, у предпоследнего из этих гегемонов - князя Хо Люя, т. е. жил в конце этого периода. Это значит, что его учение сложилось на основе длительного исторического опыта.

***

Старая китайская историография, выделившая эпоху "Пяти гегемонов" в особый период древней истории Китая, отметила несомненно важную и имеюпгую особое историческое содержание полосу этой истории. Обычная трактовка этого периода связывает появление князей-гегемонов с ослаблением власти чжоуских царей, вызванным, одной стороны, беспрерывными войнами с окружавшими тогда чжоуский Китай многочисленными и воинственными кочевыми племенами, с другой - почти полной потерей контроля над местными владетелями. Эти местные владетели вели постоянную борьбу друг с другом, в ходе которой на месте одних владений возникали другие; мелкие и слабые владения поглощались более крупными и сильными. В результате количество этих владений непрестанно уменьшалось, так что если в начале Чжоу, т. е. в начале второго тысячелетия до н. а, насчитывалось будто бы более 1000 (а по некоторым источникам - даже 1800) отдельных владений, из которых слагалось государство Чжоу, то в начале периода Чуньцю, т. е. в начале VIII в. до н. э., таких владений было 120 (по другим источникам - 170); ближе к концу этого периода осталось всего 14 самостоятельных княжеств, самыми крупными из которых были княжества Ци, Сун, Цзинь, Чу, У, Юэ и Цинь. Из состава правителей этих именно княжеств и выходили так называемые ба - "гегемоны". Появление их традиция объясняет тем, что при слабости чжоуских царей кому-нибудь необходимо было взять на себя отражение кочевников, а также поддержание внутреннего порядка в государстве, прекращение княжеских междоусобиц. Однако сделать это оказалось возможным на новой основе. Всеобщее подчинение власти чжоуского дома не могло уже служить объединительным началом для этих князей; таким началом было призвано служить новое историческое установление - союз князей. Именно создателями и главами такого союза и явились правители наиболее сильных княжеств, которым и было присвоено наименование "ба", передаваемое нами русским "князь-гегемон".

Эта традиционная трактовка исторического процесса основана на общей предпосылке старой китайской историографии: на убеждении, что усилиями Вэнь-вана и У-вана, а в особенности Чжоу-гуна (ум. в 1106 г., по традиционной хронологии) было создано большое организованное государство, слагавшееся из собственных владений чжоуских царей и ряда владений так называемых "чжухоу" - удельных князей, из которых некоторые сами являлись отпрысками чжоуского дома, другие же были совершенно независимыми от него в смысле родства, но все получали инвеституру от чжоуских царей.

На деле же за всей этой картиной мы должны видеть процесс формирования племенного государства, созданного племенем чжоу, которое постепенно расширяло свои владения обычным путем - путем завоевания отдельных территорий и передачи их под управление членов рода вождей племени. В других случаях местные вожди, очевидно нс бывшие в состоянии сопротивляться, сами изъявили покорность.

Однако так могло продолжаться до тех пор, пока племя чжоу было самым сильным, пока вокруг него было 1800 владений. Приведенные свидетельства старых исторических памятников о постепенном уменьшении этого числа, т. е. о появлении все более и более крупных владений, говорят о появлении соперников чжоуского племени. Наиболее грозными соперниками явились при этом другие племенные группы. Они успевали создать собственные племенные государства. Таковыми были в конце периода Чуньцю княжества Ци, Сун, Чу, Юэ, Цинь, о правителях которых сама старая историография замечает, что они были "инородческими". Эти вновь возникавшие крупные племенные государства вели завоевательную политику и подчиняли себе слабых соседей. Но поскольку они сами имели перед собой серьезных противников, постольку временами возникала политическая организация, призванная как-то предохранять друг друга от нападений и захватов.

Именно такую роль и должен был играть "Союз князей" - новая межплеменная политическая форма, возникшая на месте прежнего племенного государства. Исторические факты, сообщаемые старыми источниками, дают возможность этот процесс распада проследить. В первой четверти VIII в. до н. э. происходит так называемое переселение Чжоу на Восток; мы узнаем, что в 770 г. до н. э. при Пин-ване резиденция чжоуских государей была перенесена из "западной столицы" - г. Гао (в провинции Шэньси, впоследствии г. Чанъань) в "восточную столицу" - г. Лои (в провинции Хэнань, впоследствии г. Лоян). После этого "Чжоу" - Чжоуское царство стало именоваться "Дун Чжоу", "Восточ-ночжоуским царством". Вслед за этим начался период "лего" - "отдельных царств", из правителей которых и выделились впоследствии гегемоны. Эти сведения красноречиво говорят об оттеснении племени чжоу из мест первоначального расселения и превращения Чжоуского государства в одно - и притом отнюдь не самое сильное - из числа многих.

Появление новой политической формы - союза князей, формы, уже выходящей за рамки ранних племенных государств, было, по-видимому, сопряжено с переменами, возникшими в самом социально-экономическом укладе раннего племенного государства. Для выяснения этого необходимо обратиться к чжоускому строю.

***

Период Чжоуского царства историческая наука последнего времени довольно согласно характеризует как эпоху рабовладельчеетва. Но этo относится главным образом к первой половине периода - к эпохе Западночжоуского царства. Что же касается второй половины - эпохи восточночжоуского царства, иначе говоря, периода "лего",т. е. Чуньцю, то он определяется то как рабовладельчесгво, то как феодализм. Один из современных исследователей древнего общества. Го Мо-жо, например, считает, что с периода Чуньцю в Китае начинается феодализм, с coциальной стороны характеризующийся появлением в земледелии классов помещиков и крестьян, в ремесле - мастеров и учеников, в политической же области, в сфере государственного управления - чиновников и народа.

Поскольку такая характеристика относится у Го Мо-жо ко всему феодальному периоду Китая, надо полагать, что не все эти признаки можно находить в эту раннюю эпоху; да и те, которые можно к ней отнести, несомненно, были только в стадии своего первоначального формирования. Из трактата Сунь-цзы с несомненностью явствует, что в ту эпоху было значительное земледельческое население; при этом именно из него по преимуществу набиралась армия, во всяком случае, когда дело шло о большой войне; на него была возложена подводная повинность; наконец, на налоги, взимаемые с него, содержалась армия. Таким образом, существовало облагаемое налогами и повинностями земледельческое население, которое можно назвать крестьянским. Но в то же время это земледельческое население сохраняло еще общинную форму. Следовательно, если и говорить - вслед за Го Мо-жо - об этом периоде как феодальном, то, во всяком случае, с большими оговорками. Правильнее сказать, что с эпохи Чуньцю только начинается сложный и длительный процесс перехода от рабовладельческого строя - да еще такого, в котором сохранялись следы прежней свободной земледельческой общины, - к феодализму.

Для понимания исторического процесса эти изменения в социально-экономической структуре Чжоу надлежит рассматривать вместе с другими явлениями, имевшими особенно важное значение именно в период "Пяти гегемонов". Это были: борьба с кочевниками и междоусобная борьба князей.

Как известно, территория Чжоуского государства с севера и запада окружали многочисленные и сильные кочевые племена. Эти племена пользовались всяким случаем для набегов и вторжении. Особенно значительные набеги отмечаются в правление Му-вана (1001 -946), Сю-ань-вана (827-781), Ю-вана (784-770), но более мелкие происходили постоянно.

Ареной этих набегов были, естественно, северная и западная окраины Чжоуского государства. Именно здесь чжоуские цари были вынуждены создавать значительные военные силы и предоставлять им известную свободу действий. Это способствовало изменению положения окраинных князей. Они часто жестоко страдали от опустошительных набегов кочевников, но, с другой стороны, при благоприятных обстоятельствах сами усиливались за их счет, захватывая территории, пленных и военную добычу. Соответственно этому и все устройство княжества должно было приспосабливаться к этой обстановке, т.е. обеспечивать необходимые для борьбы материальные ресурсы и внутреннюю прочность.

Подобный процесс понемногу стал захватывать и внутренние княжества, которым нельзя было оставаться бессильными перед лицом сильных и воинственных соседей. Поэтому период "лего" ознаменован почти непрерывной борьбой князей, во время которой мелкие владения поглощались более крупными. В первой половине VTI в. особенно усилилось княжество Ци, князь которого - энергичный Хуань-гун (685-643) сумел отразить набеги кочевников, подчинил ряд более мелких княжеств, удачной дипломатией обеспечил себе поддержку многих других князей и держал в своих руках чжоуский дом. Именно он и сделался первым "ба" - князем-гегемоном, открыв своими действиями длительную полосу крупных внутренних завоевательных воин, как раз таких, о которых говорится в трактате Сунь-цзы. Эти войны должны были привести к новым формам организации военных сил, кразвитию военного искусства, к возникновению "учения" о войне и ее ведении. Это и была та почва, на которой создался трактат Сунь-цзы.

История появления первого князя-гегемона в кратких чертах такова.

После присоединения к своим владениям двух небольших княжеств Тань и Лу - Хуань-гун в 678 г. созвал съезд князсй, на котором он был провозглашен "князем-гегемоном". Совершив, далее, два удачных похода против кочевников, захватив еще одно небольшое княжесгво - Дай, проведя удачную войну против сильного княжсства Чу, Хуань-гун в 650 г. созвал новый съезд князей, уже горазд больший по числу участников, на котором окончательно закрепил за собой сложение главы союза князей и председателя общекняжеских съездов, добившись своего признания в этом звании и со стороны чжоуских царей.

История княжества Ци во времена Хуань-гуна проливает свет на изменения в социально-экономическом строе, которые обусловили возросшую силу отдельных князей.

Китайская историография обычно приписывает все успехи Хуань-гуна реформам, которые якобы провел в княжестве Ци его министр Гуань Чжун. Реформы эти в основном сводились к следующему.

Прежде всего Гуань Чжун провел ряд мероприятий в хозяйственной области: ввел охрану лесов от хищнической порубки и беспорядочной охоты, охрану водоемов от хищнической рыбной ловли; организовал защиту от наводнений и устроил ряд оросительных сооружений; приказывал разводить тутовые деревья и сеять коноплю, разводить домашний скот и устраивать огороды. Вместе с этим издал ряд приказов по борьбе с роскошью.

В области социальной он провел четкое разделение населения на четыре группы по роду занятий: служилых людей, земледельцев, ремесленников и торговцев. Был запрещен переход из группы в группу и одного рода занятий к другому. Гуань Чжун запретил даже смешанное проживание в одном месте представителей разных групп: каждой группе были отведены особые районы.

Конечно, все эти положения, о которых мы знаем из "Гуань-цзы", древнего сочинения, приписываемого Гуань Чжуну и только частично содержащего отголоски его деятельности, были скорее программой реформ, чем реально проведенными мероприятиями. Но эта программа проливает свет на тенденции, которые наблюдались тогда в ходе перестройки существовавших порядков.

Основная тенденция заключалась в стремлении правителей извлекать из своих владений возможно больше доходов и вместе с тем обеспечить себя от мятежей и восстаний, могущих быть вызванными усилением эксплуатации. Кроме того, в стране, по-видимому, шел процесс медленного распада первоначальной земледельческой общины, и правители стремились установить на ее месте систему облагаемого налогами и повинностями крестьянства. Обнаружилась тенденция к распространению эксплуатации и на ремесленников и торговцев.

Все это на первых порах, вероятно, приводило к известному хозяйственному эффекту и создавало основу силы отдельных князей. Но это никак не предохраняло эти княжества от опасности со стороны соседей, поэтому борьба продолжалась до тех пор, пока княжеству Цинь, решительнее других осуществлявшему подобные реформы, не удалось уничтожить все эти княжества и объединить под своею властью всю территорию страны (221 г. до н. э.).

Гегемония циского княжества пала после смерти Хуань-гуна (643) в связи с междоусобицами, возникшими между его пятью сыновьями. После этого гегемония на некоторое время перешла к сун-скому князю Сян-гуну (650-637), пока он не был в 639 г. разбит войсками княжества Чу. После этого гегемоном стал цзиньский Вэнь-гун (636-628), сумевший нанести сильное поражение княжеству Чу и провести ряд удачных походов против кочевников. Однако после его смерти его преемнику не удалось сохранить господство, и оно в 598 г. перешло к Чжуан-гуну (613-590) - правителю могущественного княжества Чу, князья которого были первыми, присвоившими себе титул "царя" (ван). В дальнейшем, с воцарением в княжестве У князя Хо Люя (514-495), сумевшего воспользоваться внутренними распрями в княжестве Чу и привлечь на свою сторону некоторых могущественных магнатов последнего, гегемония перешла к княжеству У, сначала в лице князя Хо-Люя, а затем его преемника - Фу Ча (495-473). Но при этом князе государство У погибло, будучи завоевано Гоу Цзянь-ваном, князем Юэ. Этот Гоу Цзянь-ван и считается последним князем-гегемоном. Необходимо только напомнить сказанное выше: не все исторические памятники согласны между собой в определении того, кто носил звание "ба", и мы перечислили здесь всех тех, кто это звание в тех или иных источниках получил.

 

II. Учение Сунь-цзы и эпоха

12

Очень многие элементы учения Сунь-цзы ясно выдают свою тесную связь с эпохой "князей-гегемонов". Прежде всего об этом прямо свидетельствуют те места трактата, в которых содержатся чисто исторические указания. В единственном случае (XI, 22, 23), где Сунь-цзы говорит о том, чьим является войско, т.е. о правителе страны, он употребляет термин "ба"; это у него - единственный термин для понятия государя. В другом месте (VI, 10) он прямо упоминаег о войнах с княжеством Юэ, а мы знаем, что именно в эпоху "ба" княжество У вело такие войны с Юэ.

Об этих прямых данных, указывающих на время возникновения памятника, уже говорилось выше. Но о связи с эпохой "ба" свидетельствуют и многие, притом важнейшие, черты его учения.

В первую очередь об этом свидетельствует масштаб тех войн, которые Сунь-цзы имел в виду, создавая свое учение. Это войны крупного масштаба, т. е. такие войны, которые велись в те времена между сильнейшими княжествами. Об этом говорят его слова о "стотысячной армии", о дополнительных наборах для пополнения убыли, о большом удалении театра военных действий от пределов своей страны, об огромных расходах на войну и т.д. Несомненно, речь идет о войнах, которые могли веста между собой претенденты на роль князей-гегемонов. В этом свете становятся вполне понятными и те знаменитые слова Сунь-цзы, с которых он начинает свой трактат: "Война - это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели" (I, 1). Они имеют совершенно конкретный смысл. Вся эта эпоха с необыкновенной ясностью свидетельствовала, как часто война заканчивалась гибелью одного из воюющих государств. Пpeкрасным примером служит судьба самого княжества У, завоеванного князем Юэ. Тем более конкретный смысл имеют слова Сунь-цзы, которыми он заканчивает свое указание на то, что война может принести гибель государству; он говорит: "это нужно понять". И эти его слова звучат настоящим, имеющим совершенно реальный смысл предупреждением.

Очень показательно с точки зрения связи с эпохой и понятие "выгоды", фигурирующее у Сунь-цзы в качестве цели, которую преследу-ют предпринимая войну. Это именно то выражение, которым в ту эпоху определяли задачи правителей в управлении государством. Об этом очень хорошо свидетельствуют приведенные в комментарии слова лянского князя, сказанные им в разговоре с Мэн-цзы. Правда, это свидетельство относится к более позднему времени - ко времени Чжаньго, но это время явилось прямым продолжением эпохи Чуньцю, таким же периодом бесконечных войн между княжествами. Таким образом несомненно, что и в эпоху "ба" соображения "выгоды", т.е. захвата, усиления своей власти, руководили действиями князей, особенно князей-завоевателей.

Целиком обусловлены эпохой мысли о полководце, которые изложены в трактате. Крайне характерна та поистине решающая роль, которая отводится полководцу на войне. Более того, исключительно высоко оценивается значение полководца и для судеб самой страны: ведь Сунь-цзы считает возможным сказать о полководце, что он "властитель судеб народа", "хозяин безопасности государства" (II, 14). Такое значение полководец в истории Китая мог приобрести именно в рассматриваемый период, когда от искусства военачальника действительно во многом зависела не только судьба правителя, но и само существование государства. Именно это и обусловило такое решительное подчеркивание роли полководца, которое звучит в неоднократных требованиях Сунь-цзы предоставить полководцу полную самостоятельность (III, 6, 8). В известной мере это было необходимо по существу, так как вмешательство невежественного в военном деле правителя могло повредить делу, но в не меньшей мере это вызывалось крайне возросшим сознанием полководцами своего значения; они понимали, что в условиях постоянных войн именно от их искусства и талантов зависели судьбы правителей. Отсюда идет и резкое противопоставление сферы "военной" сфере "гражданской" (IX, 19) в управлении страной и вообще во всей жизни страны: оно могло создаться только в обстановке той эпохи.

Очень ярким отражением эпохи является все то, что Сунь-цзы говорит о способах заставить солдат сражаться. Он считает, что солдаты будут сражаться только тогда, когда у них не будет никакого другого выхода. Именно на этом построено все его учение о "месте смерти" (XI, 9). Более того, он прямо советует полководцу самому создавать такую обстановку: об этом говорят его советы "убрать лестницы", "сжечь корабли", "разбить котлы" (XI, 18). Это значит, что ни на какие другие условия, которые могли бы создать у солдат стремление сражаться насмерть, он не рассчитывает. Правда, он допускает еще один способ заставить их сражаться: надлежит вызвать у солдат "ярость", т. е. ожесточение, и "жадность", т. е. стремление награбить (II, 12). Других стимулов он не знает.

Рядом с этим его заявлением стоят другие, свидетельствующие о том, что солдаты его времени не желали воевать, тяготились войной. Сунь-цзы считает, что солдаты только и думали, как бы поскорее вернуться домой. Поэтому он и советует зайти возможно дальше в глубь неприятельской территории, чтобы солдаты сознавали, что их дом далеко, а вокруг неприятельская страна. Эти мысли и поднимут их боеспособность. Если же они будут сражаться у себя на родине, то только потому, что будут сознавать, что опасность угрожает их собственным семьям.

Такая характеристика отношения войсковой массы к войне вполне укладывается в общую картину эпохи, когда понятие "родина" относилось только к родным местам, когда ослабели или даже исчезли общеплеменные интересы, ранее - в эпоху племенных объединений - как-то двигавшие общей массой племени. Кроме того, в таком отношении солдат к войне сказывалось то обстоятельство, что простым земледельцам, из которых, согласно данным трактата, состояла основная масса армии, были далеки и чужды захватнические цели войн, которые велись правителями.

В свете этих рассуждений крайне интересным представляется известное требование Сунь-цзы единства - единодушия народа и правителя (I, 3). Как отнестись к этому требованию? Можно, конечно, считать его условной фразой, обязательной для прикрытия отнюдь не гладких отношений между князем и народом, особенно во время войны, официальным лозунгом правителей. Но Сунь-цзы, так ясно указывающий на разорительность войны для народной массы, на ее нежелание воевать ради "выгоды" своих правителей, вряд ли допустил бы здесь такое противоречие. Скорее эти слова звучат предупреждением правителю, указанием ему, что успешный исход войны может быть достигнут лишь при наличии одобрения народа, его согласия воевать. Только тогда война будет представлять истинный "Путь". Сунь-цзы во многих своих идеях стоял безусловно выше своей эпохи; очень возможно, что это проявилось и в требовании единства.

Наконец, в тесной связи с "духом эпохи" стоит и центральная философская идея трактата: мысль о том, что все бытие слагается из бесконечных перемен. Идея "перемен", понятых в таком смысле, является основной идеей концепции бытия, которая отображена в древнейшей книге Китая - "И-цзине", "Книге перемен". Это "ицзиновское" направление китайской мысли несло в себе элементы стихийной диалектики, которая обеспечила наиболее плодотворную линию развития теоретического мышления в древнем и средневековом Китае. Черты этой диалектики видны, как это и разобрано выше, во многих положениях Сунь-цзы.

Таково учение Сунь-цзы как продукт своей эпохи. Оно прежде всего, конечно, принадлежит этой эпохе. Но, как мы видим по судьбе этого учения, оно вышло за пределы своего времени. Этой своей долгой жизнью учение Сунь-цзы обязано, надо думать, именно наличием в нем философской концепции в виде пусть стихийной, пусть ограниченной (иначе в те времена и быть не могло), но все же диалектики, покоящейся при этом на основе хотя и примитивного, наивного, но все же материализма. Именно эта концепция и позволила Сунь-цзы осмыслить многие стороны войны так, что это осмысление сохраняло в известных отношениях свою действительность и в последующие времена.

 

Николай Конрад